PREPOD.INFO

Эстетическая мысль, а именно проблемы красоты, совершенства, художественности и т.д. всегда были неотъемлемой частью философских учений в России со времен далекой древности. Такие особенности русской философии как публицистичный характер произведений русских и авторов и всеобъемлющая религиозность сказались на специфике изложения эстетических идей и их оригинальном содержании. Особый вклад в развитие русской эстетически внесли и Ф. Достоевский, В. Соловьев, П. Флоренский и Н. Бердяев.
Есть достаточно основания утверждать, что Достоевский всю жизнь интересовался вопросом о красоте, о смысле и задачах искусства. В  идеях Достоевского относительно понимания сущности красоты отражается двойственность его взглядов. С одной стороны, мысли Достоевского настойчиво развивались в сторону тех идей, вершиной которых является формула ”красота спасет мир” — с другой стороны, в нем с не меньшей силой выступало сознание того, что красота есть объект спасения, а не сила спасения... Эти две идеи развивались автором параллельно, путаясь и осложняясь. По существу, Достоевский так и не смог выработать цельного эстетического мировоззрения.
В “Дневнике писателя” (за 1877 год) Достоевский высказал такую мысль: “Величайшая красота человека, величайшая чистота его... обращаются ни во что, проходят без пользы человечеству... единственно потому, что всем этим дарам не хватило гения, чтобы управлять этим богатством”. В этом замечании, высказанном “между прочим”, заключено две основных мысли того религиозно-эстетического натурализма, который так глубоко сидел в Достоевском и определял его размышления и замыслы. Красота есть свидетельство некоего богатства, уже нам данного, уже в нас заключенного, а с другой стороны, красота таит в себе силу, для “управления ” которой необходим гений.
Эта красота мира, невидимая и закрытая для тех, кто не ищет красоты в мире, уже ныне разлита в мире. Красота есть в мире, она есть его богатство, его правда, — но она затемнена его злом и грехом, она разрушена грехом, в душе нашей сохранилось лишь влечение к красоте, трепетное искание ее.
Одна из важнейших мыслей Достоевского: все “держится” красотой, которая и есть “вся тайна” жизни, ее правда и ее сила, ее основа и норма.
Об эстетической потребности, ее глубине, где она неразрывно связана с моральной и религиозной сферой, Достоевский учил так: по своему существу влечение к красоте представляется ему однородным с исканием бесконечности (т.е. с религиозными движениями души), с исканием добра. Религиозное истолкование эстетического движения всецело связано для Достоевского с учением об изначальной целостности в человеке, о той внутренней связанности в нем эстетического, морального и религиозного начала, о неутомимом искании нами красоты, о том, что красотой держится мир и история.
Если красота, как объективная сила, а не как творчество художественное, может спасти мир, то это значит иначе, что восстановление той целостности мира, которая сохранилась в глубине его и которая и есть источник красоты, как сила Святого Духа, соприсущая миру, — спасет мир, если она возобладает над “помутнением” эстетической идеи в человечестве. Спасение мира через красоту есть спасение через святость, через восстановление образа Божьего в нас, через явление той силы, которая задавлена грехом.
Религиозно-эстетическая концепция оказалась непрочной — уже в силу того, что наличность эстетического начала не предохранила мир от падения и от извращенной любви к греху. Моральная сфера и эстетическое начало не пребывают в изначальном их единстве. Уже в “Идиоте” о красоте говорится, что она есть загадка — по-видимому, в том смысле, что она бессильна и не может явить себя в своей глубине, которая остается скрытой.
Для Достоевского искусство вне христианства как бы не справляется со своей задачей, что оно не может раскрыть своих крыльев без христианства и назначение христианства в искусстве должно было бы, очевидно, в том и состоять, чтобы “помочь” искусству. Проблема состоит в том, по Достоевскому, что “эстетическая идея помутилась в человеке”. Смысл этой знаменитой фразы может быть истолкован лишь так, что сила, которая была присуща эстетическому началу в его существе, в его изначальной целостности (где оно внутренне соединено с моральной чистотой и религиозной правдой) ослабела в нем, ибо разорвалась эта изначальная связь красоты и добра, искусства и морали. Здесь лежит ключ ко всем дальнейшим горьким мыслям Достоевского, подтачивавшим его эстетическую утопию.
Вся загадка красоты в том и заключается, что красота непостижимо связана с духовным стоянием перед двумя безднами, что она, следовательно, глубже их обоих, что она к победе добра в человеке не имеет либо никакого отношения, либо не имеет, во всяком случае, того отношения, какое мыслил Достоевский в своей эстетической утопии, мы узнаем теперь, что красота не только не спасет мир, но что она губит и погубит, быть может, мир. Гоняясь за красотой, человек как раз и вступает в ту плоскость, где перед ним раскрываются две бездны, одинаково манящие и стремящиеся человека поглотить.
Не красота спасет мир, но красоту в мире нужно спасать — вот трагический вывод, к которому подходит, но которого не смеет осознать Достоевский. Красота в мире является предметом борьбы между злым началом и Богом. Есть красота вне мира — вечная, изначальная красота в Боге, но красота в мире попала в плен злу. Красота осталась сама по себе незатронутой этим раздвоением и оттого стала возможной “злая красота”, красота демонизма.